А.п.арцыбушев книга

А.п.арцыбушев книга — этому посвящена страница нашего сайта. Читайте также статьи по теме:

Содержание


Милосердия двери. Автобиографический роман

Copyright © 1999-2014

ЗАО Библион — Русская книга

ООО БКТ

Доставка

  • Курьерская доставка по Москве и Санкт-Петербургу
  • Почтовая доставка по России
  • Экспресс-доставка по России
  • Самовывоз из офиса в Москве
  • Тургеневская
  • Чистые Пруды
  • Сретенский бульвар

Арцыбушев А. П. Милосердия двери. Автобиографический роман узника ГУЛАГа.

Габариты: 12.5×3.4×17 см

Арцыбушев А. П. Милосердия двери. Автобиографический роман узника ГУЛАГа. /М. Никея, 2014. — 480 с.

Твердый переплет. Печать офсетная. Бумага офсетная. Ч.-б. илл.

Автобиографическая проза Алексея Петровича Арцыбушева живое свидетельство ровесника советской эпохи, прошедшего через все ужасы сталинских лагерей, но не утратившего веру в Божие милосердие и в способность человека любить, прощать и сострадать ближнему.

В этой книге автор необычайно ярко описывает свою жизнь от рождения в 1919 году до реабилитации в 1956-м после лагеря и ссылки.

Воспоминания узника ГУЛАГа не только свидетельство страданий, в первую очередь, это свидетельство мужества и умения выживать, оставаясь человеком. Книга была написана автором на одном дыхании и легла в стол почти на полтора десятилетия.

Автобиографический роман А. П. Арцыбушева высоко оценили за рубежом: в 2009 году автор стал почетным академиком Европейской академии естественных наук (Секция культурологии), получив медаль Иоганна Вольфгана фон Гете за текст книги Милосердия двери и медаль Леонардо да Винчи за лагерные рисунки, включенные в произведение. В 2010 году Академия удостоила Алексея Петровича Ордена чести за литературное творчество.

Алексей Петрович Арцыбушев дворянин, потомок черногорского императора, авантюрист, художник, человек, никогда не терявший мужества, выживший благодаря этому в сталинских лагерях и ссылке. А. П. Арцыбушев родился в 1919 году в дворянской семье, дед Алексея Петровича был министром юстиции Российской Империи. Сам Алексей Петрович стал свидетелем великих и трагических событий XX века: родился в эпоху гражданской войны, видел Великую Отечественную войну, в 1946 году был осужден на 6 лет лагерей. Подробнее.

ПРОБЛЕМКА

мне очень жаль, но выйти на нужный файл не получится. Причин может быть несколько.

Лучше всего, если Вы запросили файл из директории Z. Эта директория не выкладывается на сервер, там мои частные бумаги и тексты, авторы которых против размещения их сочинений в открытом доступе. Так что всё правильно.

Хуже, если случился сбой в интернете. Но самое плохое — если у меня на сайте неверная ссылка. Это бывает, простите. Я буду признателен, если Вы пришлете мне письмо с указанием на эту ссылку — поправлю в первую очередь, коли она кому-то понадобилась.

Но, прежде чем писать мне, выйдите на первую страницу — вот щелкните под надписи ко входу — и посмотрите нужного Вам автора по именному указателю. Иногда с других сайтов ссылки ведут на место, откуда файл перемещён, и проверка по указателю помогает установить его нынешнее место.

Просьба не сообщать мне о том, что на мой сайт ведёт неверная ссылка с других сайтов. Это ведь не моя проблема. Я отвечаю только за krotov.info

А.П. Арцыбушева разыскивают его родственники

Опубликовано: 2015.03.09 | Номер: 9825

Здравствуйте, отец Димитрий!

Меня зовут Андрей Котов, я историк из Москвы.

На Вашем блоге есть Ваше интервью с Алексеем Петровичем Арцыбушевым.

Сегодня мне переслали электронное письмо из Аргентины от его троюродного брата Сергея Николаевича Корбе — он разыскивает контакты Алексея Петровича или контакты его дочери Марины Алексеевны.

Из воспоминаний художника А.П. Арцыбушева

Сегодня, в день памяти преподобного Серафима Саровского. мы публикуем воспоминания художника Алексея Петровича Арцыбушева. родившегося в Дивеево практически сразу после революции и встретившего на своем долгом жизненном пути многих замечательных людей, таких как владыка Серафим (Звездинский), философ Лев карсавин и другие.

«Держи детей ближе к Церкви и к добру»


– Мне посчастливилось родиться в Дивеево в 1919 году. Мой дедушка Петр Михайлович Арцыбушев и моя бабушка невероятно любили преподобного Серафима и, очевидно, были на открытии его мощей. В Петербурге в высшем обществе про Арцыбушевых говорили: «Все на бал, а Арцыбушевы – в церковь». Они были «притчей во языцех». Моя мать – тайная монахиня Таисия, моя тетушка – монахиня Евдокия, моя бабушка Анастасия Владимировна Хвостова – монахиня Митрофания, сестра моего отца – схимонахиня Феофания, вторая его сестра – монахиня Варвара. То есть у меня вся женская линия Хвостовых и Арцыбушевых туда уходит. Удивительно…

Дедушка, нотариус Его Величества, в 1912 году, понимая, куда всё движется, покинул пост, очень много пожертвовал в Дивеево, и Дивеево передало ему землю, принадлежавшую ранее Михаилу Васильевичу Мантурову, которого преподобный исцелил от смертельной болезни, и домик. Дед его очехлил, выстроил колоссальнейший дом в 12 комнат и переехал из Петербурга со всем своим барахлом туда. Мой отец, Петр Петрович, окончил курс правоведения, женился на маме и тоже поселился в Дивеево в родительском доме. Он умер молодым, в 1921 году, от чахотки, оставив маме наказ: «Держи детей ближе к Церкви и к добру». Мы с мамой и братом жили там еще до 1930 года, когда был расстрелян брат отца и нас выгнали как «членов семьи вредителя» из-за того, что дом был записан на него.

Дети не понимают, где они живут: я не ценил Дивеево никак. Мы с братом Серафимом росли в патриархальной дворянской семье: мы не общались ни с кем, к нам в дом не пускали никого, за ворота нас не выпускали, и мы так надоедали друг другу, что не знали, куда деться. Нас изолировали, потому что считали, что советская власть через два месяца возьмет и кончится. В школу нас тоже не отдавали. Нас учили Анна Семеновна, Анна Григорьевна, и всё дома, дома, дома. Для нас, детей, это казалось «тюрьмой». Молитвы вечерние, молитвы утренние, правило ко Причастию – это мама сама читала, стоя за нами в детской и держа свои руки на наших плечах.

Мамина свекровь, моя бабушка, Екатерина Юрьевна, чистокровная черногорка, приходила на кухню, высыпала угли на пол и говорила: «Я тут хозяйка»! В подобных ситуациях я занимал сторону матери, а мой брат – бабушкину, из-за этого между мной и Серафимом в детстве был барьер.

Дело в том, что для меня слово моей матери было законом. Она никогда не навязывала своего мнения, она никогда ничего не требовала от нас. Приходишь к ней: «Мама, как быть?» – мальчишка же, не знаешь, как поступить. Она отвечает: «Ты взрослый человек, тебе жить, сам соображай. Меня может не быть». Когда человеку навязывают, у него возникает протест, а когда советуют, он начинает думать сам. Мама советовала: «Я бы поступила так, но ты поступай, как ты считаешь нужным». И я всегда поступал так, как советовала она, всегда к ней прислушивался. Или, например, сочельник Рождества. Мама спрашивает нас с братом: «Кто из вас хочет до звезды ничего не есть?» Она не говорит: «Вы не будете есть!» Она спрашивает: «Кто хочет?»

– И какой ответ?

– Мы оба! «А кто из вас хочет не есть до плащаницы?» – то есть она всегда оставляла нам свободу выбора. Все-таки и ее отец, Александр Алексеевич Хвостов, министр внутренних дел и юстиции, и вся ее семья были глубоко церковными и глубоко верующими. Мама рассказывала, как они ходили в церковь, как дедушка спрашивал детей: «А какое сегодня читалось Евангелие?» Интересовался, насколько внимательны они были на службе. И в этом дети чувствовали не напор, а свободу. Именно эта свобода волеизъявления вызывала у меня невероятное доверие к слову матери. Оно меня спасало много раз.

Моя же бабушка за малейшее наше неправильное, с ее точки зрения, поведение или ставила нас в угол, или заставляла Анну Григорьевну или Анну Семеновну читать нам акафисты. Значит, все перед иконами, и Анна Григорьевна читает: «Радуйся», «Радуйся», «Радуйся». Мы с братом стонем на коленях, ковыряем в носу: «Когда же это кончится: “Радуйся”, “Радуйся”, “Радуйся”?» Вдруг входит в комнату мать: «Прекратите немедленно! Гулять!» А бабушке она говорила: «Вы что, хотите сделать из них атеистов с вашими акафистами? Разве можно детей наказывать молитвой?!»

История с продолжением

Мать сказала: «Запомни на всю свою жизнь: ты не умрешь до тех пор, пока не сделаешь ризу на икону Божией Матери»

Когда в 1930 году все рухнуло и мы уехали в Муром, то там мы оказались «белыми воронами», потому что не умели ни ругаться, ни драться, ничего совершенно. Мальчишки на улице нас избивали. Поэтому, не желая слыть «белой вороной», я научился драться лучше, чем они, и в конечном итоге стал вожаком всей этой шатии-братии. Мамы сутками не было дома, она заходила, давала нам полтинник на молоко и хлеб и снова уходила на работу. Я был предоставлен сам себе: лазил по садам и огородам. Мы голодали, и я воровал, где только мог и что только мог. Однажды я своровал серебряную ризу с иконочки Тихвинской Божией Матери, вывезенной мамой из Дивеева, и отнес ее в Торгсин, где принимали золото, серебро и платину. Мама обнаружила пропажу ризы, подозвала меня и Серафима и говорит: «Кто из вас?» – «Я. Я в Торгсин ее сдал и купил сигарет». Мама взяла меня за руку, подвела к столу, положила свои руки мне на плечи и сказала: «Запомни на всю свою жизнь: ты не умрешь до тех пор, пока не сделаешь ризу на икону Божией Матери». Запомнил? Нет, никак, я забыл всё напрочь.

В 1991 году обрели мощи преподобного Серафима Саровского. И к отцу Виктору Шаповальникову, у которого хранилась дивеевская чудотворная икона «Умиление», обратились с просьбой из издательства Патриархии написать ее историю: как икона ушла из Дивеева, как она попала в Муром, как оказалась у него. Он дал мой телефон. Мне позвонили, и я написал 30 страниц. Я знал всю ее историю. Когда царь был на открытии мощей в Дивеево, он на чудотворную икону «Умиление», перед которой скончался преподобный Серафим, привез ризу, всю в жемчугах, бриллиантах, драгоценных камнях. В годы революции в храме была выставлена копия этой иконы в простой ризе. И подлинник в «царской» ризе, и копию вывезла матушка игумения Александра после закрытия Дивеева в Муром. Там у нее я и видел чудотворную икону, прикладывался к ней. Драгоценную ризу зарыли в землю в Муроме, в садике у матушки. Когда ризу вынули, она вся почернела, жемчуг растаял. В таком ужасном состоянии ее привезли отцу Виктору. Он реставрировал икону и после передал ее в Патриархию.

И вот я пишу на машинке эту историю об иконе и ризе, подаренной государем императором… риза, риза, риза… У меня рука остановилась, я покраснел – вспомнил, как своровал ризу с Тихвинской иконы Божией Матери и мамины слова: «Пока не сделаешь ризу, не умрешь». Я сразу написал письмо Святейшему Патриарху Алексию и испросил его благословения на создание ризы на икону «Умиление», подобной той, в которой образ сфотографирован в книге «Летопись Серафимо-Дивеевского монастыря». И получил ответ: «Бог благословит это святое дело». Я сделал ризу, передал ее патриарху и так через 60 лет исполнил наказ своей матери.

Владыка Серафим

Владыка Серафим (Звездинский) называл меня, маленького, своим духовным сыном. Он принимал мою первую исповедь в 7 лет, он посвятил меня в стихарь, и я был его посошником, чем ужасно гордился. Однажды на Пасху владыка служит пасхальную службу, я стоял с посохом около царских врат – и заснул. Посох – бах! Из алтаря выходит от престола владыка, ставит посох на место, меня не будит. Вот владыка!

В одном из своих писем он пишет маме о том, что он меня символически постриг. Почему? Когда мама умирала, я постоянно находился при ней в клинике. И она просила меня стать монахом (сама она после смерти отца приняла тайный постриг). А мне было 22 года, и я сказал: «У меня 50 процентов черногорской крови. Идти на грех – давать обет и не выполнять его – это не для меня». Мама меня поняла, и я сейчас очень рад этому, потому что иначе был бы в десять раз грешнее. Позже, уже в 1990-е годы, Соня Булгакова, матушка Серафима, которая знала меня с пятилетнего возраста по Дивееву, сказала мне: «А ты знаешь, почему мать согласилась с тобой тогда? Она спросила владыку: “А когда это произойдет?” Он ответил: “Твой сын дойдет до дна жизни и оттуда начнет свой путь”». Мама мне этого, естественно, не сказала. Я и без того дошел до дна, потому что воспринимал жизнь так, как ее можно воспринять, – во всей ее неприглядности. Я откровенно говорю. А сейчас только прошу Господа, чтобы Он смыл с меня всю эту пакость житейскую.

Последний раз в Дивеево я видел владыку в 1927 году. Монастырь закрыли, монахинь арестовали, его арестовали и сослали в Мелинки. И уже находясь в ссылке в Муроме, моя мама не имела права выезда, а мы, дети, могли, и я дважды ездил по ее поручению к владыке Серафиму в Мелинки с какими-то письмами. Мне было 12–13 лет.

Что еще о владыке Серафиме сказать? Я думаю, что многими молитвами, и в том числе и его, меня Бог 15 раз спасал от верной смерти. Она была со мной рядом, и она была моя, но отходила. А если бы она не отошла, то это была бы вечная погибель, потому что я был не только не готов, но находился на дне.

Лубянка. Лагеря

Я женился первым браком по благословению моей матери на дочери духовного чада отца Серафима, в тайном постриге схимонахини Матроны, Антонине. Мама боялась, что я женюсь на комсомолке, и хотела пристроить меня как-то более-менее благополучно. Отец Владимир Криволуцкий нас венчал. А потом Криволуцкого посадили, за ним потянулся хвост. Он привел к Николаю Семеновичу Романовскому, духовному сыну отца Серафима (Климкова; он меня из Мурома забрал к себе в Москву на воспитание). Меня взяли последним. Я знал, что за мной все время следит сыщик, я его обманывал, выходил через черные ходы… Стоял 1946 год. Когда меня привели на Лубянку, я был готов и себе сказал: «Пусть я здесь умру, но из-за меня никто не сядет». И после того, как я поставил на себе крест, следователь со мной ничего не мог сделать. Я не подписывал ничего, что он интерпретировал (ты ему скажешь фразу, он ее переиначивает). Я ни на кого не сказал ни единого слова – мне зажимали пальцы в дверях, садились на табуретку, а табуретку ставили на пальцы – ни единого слова. И в конечном итоге, когда я подписывал 206-ю статью об окончании следствия, мне принесли пачку допросов знакомых, проходивших по этому делу, чтобы я прочитал. Я сказал: «Я эту дрянь смотреть не хочу».

Была и очная ставка. На очной ставке следователь хотел меня прижать, обвинял в покушении на Сталина. Там присутствовал Николай Алексеевич Корнилов, у которого прятался отец Владимир Криволуцкий на Лосиноостровской. Когда я спросил: «Коленька, вас что, били?», он говорит: «Обещали». Я говорю: «А меня били. Хочешь, я покажу, что у меня ни одного зуба не осталось?» Интеллигенция… Но это не их вина. Я знаю, как выкручивают руки, как тебе неделями не дают спать… ты только закрыл глаза, открывается камера: «”А”, кто на ”А”?» – «Я» – «На допрос». Тебя приводят в шесть утра, ты не успеваешь раздеться, потому что через полчаса подъем, а днем ты не можешь лечь – попробуй-ка!

– Вы не осуждаете этих людей?

– Нельзя, нельзя. Нужно там побывать. А на очной ставке Корнилов говорит: «У меня на даче Алексей Арцыбушев сказал, что всех их надо вешать». Кого «их»? Интерпретация следователя: «правительство». Я подошел к Коле и говорю: «Если ты не жалеешь себя, то зачем топишь меня? Кого вешать? Ты мне показывал акварели своей жены. Я художник. Я сказал: “Их надо вешать” (на самом деле это была “моя интерпретация”). Куда вешать? На стенку. При чем тут – правительство?» Он понял, что сопротивляться можно. «Вы можете повторить?» – «Нет, он прав». Между прочим, следователь в конце следствия подошел ко мне, протянул руку и сказал: «Если вы будете так себя вести и в лагере, то останетесь живы».

Я получил приговор: «Решением Особого Совещания Арцыбушев Алексей Петрович приговаривается к шести годам лишения свободы за участие в антисоветском церковном подполье, ставил себе цель свержения Советской власти и восстановление монархии в стране». Почему монархии? Потому что мой дед – монархист. В общем, всё это из пальца высосано. Но дело в том, что когда я подписал 206-ю статью и ожидал судебного решения в Бутырках, то на нарах рядом со мной оказался Зиновьев-Кобелев, друг Солженицына, они вместе были в этой «шарашке». И он мне рассказал, куда я попадаю. Он говорит: «Туда нельзя, сюда нельзя, самое лучшее место – санчасть».

Туберкулезник умирает тяжело. Но можно помочь, когда начинаешь его крестить. И я крестил умирающих в бараках

Меня направили в Воркуту, в самый штрафной лагерь – кто меня туда засадил, не знаю, это «лагерь смерти», известковый карьер. Выходит охрана, с красными мордами, и первый вопрос: «Кто медработники?» Я говорю: «Я». Моя мать – фельдшер, она болела на моих руках, я делал ей уколы, умел прочитать любой рецепт, знал дозировки. И шесть лет я проработал в инфекционных бараках. Я мог заболеть, но не заболел. Я ничего не боялся, работал в открытой форме и никогда не надевал никаких масок. Но зато в такие бараки ВОХРа не входила. И поэтому у меня люди прятали то, что нужно. Каждую ночь кто-нибудь умирал, туда складывали на смерть. А моя мать (поскольку отец умер от чахотки) посвятила свою дальнейшую жизнь и работу туберкулезникам, и она мне рассказывала, что туберкулезник умирает тяжело, в полном сознании и агония длится долго. Но можно помочь, когда начинаешь его крестить. «Вот я крещу, и он спокойно умирает», – говорила она. И я тоже крестил умирающих. Как-то крещу, и потихонечку агония заканчивается, больной уходит. Вдруг из-за угла слышу: «Доктор, доктор, когда я буду умирать, вы и меня крестите».

«Иду на освобождение»

Я молился в лагере, я молился на Лубянке. В лагере я понял, что всё это мне было необходимо пережить. Я понял, что я вел такую жизнь, за которую должен ответить, я всё это заработал. И вот с этим я шел внутри себя. И я выжил. Много прекрасных людей я встречал, и много страшных людей. И вот сейчас, под старость, я благодарю Бога за Дивеево, за Саров, за владыку Серафима…

На моих руках умерло очень много людей. Я видел смерть атеиста, для которого была «смерть грешника люта», и видел смерть человека, который верит в Бога.

Человек верующий знает, куда и к Кому он уходит. Он идет на освобождение

Человек верующий знает, куда и к Кому он уходит. Он идет на освобождение. В лагере я встретился с Львом Карсавиным незадолго до его кончины. Я сказал ему тогда: «Я на освобождение иду». Он ответил: «И я тоже».

Художник Алексей Арцыбушев. Воспоминание о Дивеево.

Художник Алексей АРЦЫБУШЕВ до одиннадцатилетнего возраста жил в Дивееве. Потом пережил разорение дома, аресты близких. Шесть лет провел в северных лагерях, но сумел не отчаяться, не озлиться.

Самым счастливым временем своей жизни он считает годы вечной ссылки в Инте. И год возвращения в Дивеево.

В домике Мантурова

Самое главное в моей жизни родители и место рождения. Родился я в Дивееве в 1919 году. Мой дед по отцовской линии, Петр Михайлович Арцыбушев, нотариус Его Величества, в 1912 году большую сумму пожертвовал на обитель, и ему были переданы в пользование земля и домик, раньше принадлежавшие Михаилу Васильевичу Мантурову. К мантуровскому домику дедушка пристроил огромный дом в двенадцать комнат и со всей семьей покинул Петербург, перебравшись в Дивеево. Арцыбушевы принадлежали к высшему петербургскому обществу, но были белыми воронами. Про них говорили: Все на бал, а Арцыбушевы в церковь. Моя мама, Татьяна Александровна Арцыбушева, урожденная Хвостова, дочь министра юстиции и внутренних дел Александра Алексеевича Хвостова, осталась вдовой в двадцать четыре года с двумя младенцами на руках мной и старшим братом Серафимом. Папа скончался от скоротечной чахотки в 1921 году. Его последними словами был наказ моей матери: Держи детей ближе к Церкви и добру.

Мое детство прошло в мантуровском доме, где я жил с мамой, братом, дедушкой и бабушкой чистокровной черногоркой, от которой мне досталась лишь четверть горячей черногорской крови, но и ее было достаточно.

После смерти отца мама приняла тайный постриг с именем Таисия. О том, что мама монахиня, я узнал, уже будучи взрослым, из записок, которые мама написала по моей просьбе (Записки монахини Таисии).

С детства у меня осталась уверенность, что преподобный Серафим присутствовал в нашем доме. К нему обращались в любых случаях пропали у бабушки очки, не может объягниться коза: Преподобный Серафим, помоги! На моей памяти закрывали Саров, разгоняли дивеевских сестер. В нашем доме принимали нищих и странников, останавливалось духовенство. Многие из них были потом расстреляны


Хорошо помню владыку Серафима Звездинского. Когда мне исполнилось семь лет, он облачил меня в стихарь, и я стал его посошником.

Воспитывали нас так, будто завтра коммунизм исчезнет и все вернется на свое место. Мы были полностью исключены из жизни общества. В школу не ходили, при доме жили наши учительницы, сменяя друг друга, все почему-то были Аннами. Семья жила по монастырским правилам. Нас учили церковнославянскому языку, читали Библию, жития святых и бесчисленные акафисты, которые бабушка заставляла нас читать в виде наказания, а мы с братом ковырялись в носу и думали: Когда же это кончится. Все радуйся вызывали в нас невероятную скорбь. Мама очень боролась с бабушкой, своей свекровью, против ее методов воспитания. Мама, вы сделаете из них атеистов! говорила она. Слава Богу, этого не случилось, хотя и могло быть, если бы не мама.

И вот однажды, в сентябре 1930 года, наш патриархальный дом рухнул.

Новая жизнь

После смерти отца мы жили на иждивении его брата, дяди Миши, директора рыбных промыслов Волги и Каспия. Постоянно он жил в Астрахани и раз в год приезжал в отпуск в Дивеево. В 1930 году, после процесса о вредительстве в мясной и рыбной промышленности, дядю расстреляли. Все мы были вышвырнуты из Дивеева в чем мать родила в ссылку в город Муром, а дом снесли. В Муроме уже жили две мои тетушки-монахини, туда же вместе с игуменьей Александрой, спасающей главную святыню обители икону Божией Матери Умиление, переселились многие дивеевские сестры. Дивеево снова было рядом, но нам уже было не до него. Мы с братом оказались белыми воронами среди черных, хищных, которые нас лупили. Мне нужно было переквалифицироваться, и довольно быстро я превратился в уличную шпану. Правда жизни, тщательно скрываемая от нас в Дивееве, захлестнула меня. Мать работала сутками напролет, мы же, голодные, лазали по чужим садам и огородам. Курить я начал в 13 лет. Однажды, не имея денег на папиросы, я украл у мамы с ее иконочки Тихвинской Божией Матери серебряную ризу, продал ее, а деньги прокурил. На вопрос мамы, кто это сделал, тут же сознался. Мама сказала: Слушай мои слова и запомни их на всю жизнь. Ты не умрешь до тех пор, пока не сделаешь ризу Матери Божией Четырнадцать раз смерть вплотную подходила ко мне: я тонул, умирал от дизентерии, попадал под машину, и всякий раз отходила Но это я понял только потом, через 60 лет, а тогда очень быстро забыл мамины слова.

В 1935 году по маминому поручению я поехал в Киржач к ее духовному отцу Серафиму (Климкову), где познакомился с Николаем Сергеевичем Романовским, также духовным сыном о. Серафима. Мы проговорили с ним всю ночь, и утром он сказал о. Серафиму: Я бы хотел взять его в Москву. Мальчишка совсем не пропавший Коленька взял меня с собой из Мурома в Москву, дал мне кров, хлеб и образование, и с этого момента моя жизнь переменилась.

Коленька тоже был в тайном постриге, жил вместе со своей матерью, и вместе с ними за платяным шкафом поселился я. В прошлом блестящий пианист, после травмы он стал учить языки и к моменту нашего знакомства владел двадцатью иностранными языками. Его роль в моей жизни огромна. Он, как опытный кузнец, ковал из меня человека. Он говорил: Из тебя легко лепить, потому что у тебя есть костяк. А костяк был заложен в детстве.

В 1941 году, за месяц до войны, я поступил в художественное училище. В армию не попал из-за заболевания глаз и всю войну работал в Москве на метрострое. В 1944-м начал учиться в студии ВЦСПС, там же училась Варя, с которой мы полюбили друг друга. В 1946 году меня арестовали по делу, связанному с подпольным батюшкой о. Владимиром Криволуцким. Я попал на Лубянку, вернулся через десять лет.

О маме

На Лубянке мне не давали неделями спать требовали назвать имена членов якобы подпольной организации, обвиняемой в подготовке теракта против Сталина. Я сказал себе: Из-за меня сюда никто не должен попасть. Я понял, что должен поставить на себе крест. Не потому, что я герой, а, наверное, по причине генетической: мою маму в 1937 году посадили по ложному доносу. Ей достаточно было указать на ошибку, чтобы выйти на свободу, но тогда посадили бы другого человека. На это мама не пошла. Она просидела полгода, а когда сняли Ежова, ее отпустили. Правда, вначале маму склоняли стать осведомителем ОГПУ. Она отказалась, ее не выпускали, еще и давили: будешь сидеть сама и детей твоих посадим. На что мама сказала: Сажайте и детейесли сможете. В результате отпустили и ссылку сняли, потому что тут случилось следующее: еще до ареста, в муромской ссылке, мама написала письмо М.И. Калинину, где просила снять ей ссылку, напомнив ему, как до революции он обратился к министру юстиции, ее отцу, с просьбой отпустить его из ссылки на похороны матери. Всесоюзный староста снял с мамы ссылку долг платежом красен.

До войны мама работала в туберкулезном диспансере, ночью она часто приводила туда священника, который тайно исповедовал и причащал умирающих больных. В 1942 году мама умерла от тяжелой болезни сердца.

Лагерь, ссылка и любовь. Мама говорила: Я обожаю ходить по острию меча. Я в этом похож на нее. У меня никогда не было никакого внутреннего страха ни перед чем.

В лагере я говорил себе: Чем хуже, тем лучше.

Когда кругом зло крупинки добра ярче светят. У меня нет воспоминаний о лагере как о сплошном мраке. Хотя было много чего. Я вспоминаю без ненависти всяких вертухаев и гражданинов начальников, от которых зависела моя жизнь. Зло гасилось во мне силой самого маленького добра.

В Воркуталаге, по совету одного человека назвав себя фельдшером, я попал в санчасть. Сколько смертей я видел Видел, как умирают с надеждой и как без надежды, без веры Навсегда запомнилась смерть Вани Саблина, шестнадцатилетнего мальчика. Он шел с нами этапом на Воркуту и все тяжести избиение, жажду, голод, сорокаградусный мороз переносил не просто спокойно, а с какой-то внутренней радостью. Он был из семьи баптистов. Когда он тихо умер от туберкулеза, на его лице были тишина и радость освобождения.

С Варей у меня была переписка на протяжении четырех лагерных лет, а дальше письма прекратились. Я пишу ответа нет. Потом выяснилось, что ее родственники сказали ей, будто я погиб. Но все когда-нибудь становится явным одно мое письмо таки попало к ней. Я в то время уже отсидел свои шесть лет и жил в вечной ссылке в городе Инта. И через некоторое время после того, как к Варе попало мое письмо: У меня ни кола, ни двора, но будешь ты будет все, я уже встречал ее в Инте. Она уехала из Москвы тайно от родственников.

Это было самое счастливое время моей жизни. Поначалу у нас не было ничего, даже дома, жили мы на водокачке, где я работал. Потом я стал строить дом. В лагере я этому научился. Главный вопрос из чего? Инта это полное отсутствие стройматериалов. Однажды ночью меня озарило из чего из ящиков! Еще из старых шпал, из крепежного леса, который гонят на шахты. Картонные коробки прекрасный утеплитель. Строил я на отшибе, ночами. Помогали мне лагерные друзья часто тайно, я и не знал, кого благодарить. Меньше чем через год, осенью 1953-го, в новом доме нас было уже трое я, Варя и наша дочь Маришка.

В нем мы прожили почти четыре года.

Возвращение в Москву

У власти уже был Хрущев, а комендатура все задерживала наше возвращение началось бы общее бегство, а они боялись оголить шахты. Вырвались мы оттуда чудом, в 1956 году вернулись в Москву, но жить в ней не имели права сколько я ни писал в прокуратуру, мне отказывали в реабилитации, потому что я обвинялся в подготовке покушения на Сталина. После очередного посещения прокуратуры, потеряв всякую надежду, я ехал на электричке в Александров, где мы были прописаны. Подъезжая к Загорску, я вдруг почувствовал, что должен сойти: какая-то сила выпихивала меня из вагона. Я пошел к мощам преподобного Сергия, крича в своем сердце: Хоть ты мне помоги! Приложился и совершенно успокоился. В тот же день в это же самое время в Александрове Коленька Романовский, который тоже там жил, встретился с человеком, подтвердившим потерянные материалы очной ставки, благодаря чему обвинения в терроре с нас были сняты. Мы были реабилитированы! Бог хранил меня везде независимо от того, думал я о Нем или забывал.

Я пошел работать на полиграфический комбинат, стал членом Союза художников. Но потом заболел какой-то странной болезнью: каждый день как будто умирал. Это состояние лишало сил, приводило в отчаяние. Я рассказал об этом Сонечке Булгаковой, впоследствии монахине Серафиме, подруге моей матери. Она спрашивает:

Алеша, а ты носишь крестик?

Нет, не ношу.

А причащался давно?

Очень.

Ну вот, а хочешь быть здоровым

Храм пророка Илии в Обыденском

Однажды мы разговаривали о моей болезни с товарищем по заключению Ваней Суховым, психиатром, и, уже прощаясь, стоя на пороге, он бросил мне фразу, которая перевернула всю мою жизнь: Ты знаешь, Алеха, мы боимся смерти, потому что не подготовлены к ней.

Прямо от него я пошел в храм пророка Илии в Обыденском переулке. Я знал, что там есть икона Божией Матери Нечаянная Радость. Я знал, что там, в храме, мое спасение. Я встал на колени, как и грешник, изображенный на иконе, и сердцем крикнул: Помоги! И в моей жизни наступил перелом. Это было в 1963 году. Я начал ходить в Обыденский. Там каждый понедельник читался акафист преподобному Серафиму Дивеево снова очутилось рядом. Акафист читал о. Александр, который впоследствии ввел меня в алтарь. В этом храме я встретил удивительного священника о. Владимира Смирнова на восемнадцать лет, до своей кончины, он стал моим духовным отцом Я выздоровел, призрак смерти отошел от меня.

В то время Обыденский храм был одним из уникальных храмов. Среди его прихожан были арбатские старички и старушки, светлые, доброжелательные, кроткие, с глубочайшей внутренней культурой. Они принадлежали к древним дворянским родам и были как осколки разбитого вдребезги старого мира. Я помню, как они подходили к помазанию, поднимая пальчиками свои допотопные шляпки с вуалетками или загодя завитые на тряпочки букольки. В их лицах была любовь и ни капли ханжества.

Наш храм был духовным пристанищем и для немногих оставшихся в живых монахинь Зачатьевского монастыря и дивеевских сестер. Здесь сохранялись традиции Дивеева.

В 60-е годы, в разгар хрущевского гонения на церковь, было не так много духовно мужественных пастырей. Отец Владимир ничего не боялся. Он тайно крестил, венчал, причащал. Церковь в те годы была в рабстве. Сейчас, когда Она стала свободной, мы часто не знаем, что делать. Это трагедия современной Церкви. Мы переживаем переходный этап, и сегодня очень важно не возбуждать ненависти, проявлять любовь. Сейчас делается какой-то упор на внешнее. У нас телега впереди лошади стоит. А где же любовь?

В 30-е годы проповеди разрешалось говорить только на евангельскую тему, староста назначался, настоятель не имел своего голоса, всех служащих нанимал староста, все требы должны были регистрироваться. А у священников, как правило, была куча детей, и они все время находились под дамокловым мечом. Батюшки боялись Вот маленький случай. О. Владимир в отпуске, я в алтаре исповедуюсь у другого священника, о. Александра. Он меня знает уже не первый год. Я спрашиваю: Нужно ли бороться с советской властью? Он говорит: Конечно. Потом-то я понял, что не имел права так спрашивать, вопрос был задан эмоционально, а понят мог быть провокационно. Кончается исповедь и вдруг о. Александр говорит: Алексей Петрович! Пощадите! У меня много детей То есть он подумал: не провокатор ли я?

Для о. Владимира не было разделения на своих и чужих, не искал он и врагов ни внутри Церкви, ни вовне, как это делают многие сейчас. Ищи врага в самом себе, говорил он. Он всех любил каждого входящего в храм и всем сострадал. Много раз мне приходилось помогать ему в исполнении треб, и всегда поражало, с какими терпением и верой он их совершал. А ведь часто требы приходилось совершать тайно я помню, мы в гражданской одежде приходили в больницу навестить родственника, и я закрывал батюшку, пока он причащал. При этой любви ко всем о. Владимир всегда говорил правду, невзирая на лица. Это привело к тому, что ему было запрещено произносить в храме проповеди но он говорил их под видом общей исповеди.

Отец Владимир обвенчал нас с Варей. Многолетний лагерный опыт в сочетании с наглостью помогал мне решать многие проблемы в семье и на службе. Внезапно я оказался всем очень нужен, звонил батюшка: Алеша, необходимо помочь похоронить одинокую старушку; там кто-то серьезно заболел нужна помощь Ах, Алексей Петрович, что бы мы без Вас делали. Я тогда еще не представлял себе опасности этих ах!.

С конца 60-х я дважды в год Великим постом и осенью летал на несколько недель в Самарканд: там при храме вмч. Георгия жила сестра моей матери, монахиня Евдокия, в этом же храме служил дивный старец архимандрит Серафим Суторихин. Я помогал при храме. Отец Серафим служил всегда полные службы пять часов утром и пять часов вечером, без единого, как, смеясь, он сам говорил, угрызения. В храме ни одного человека служба идет полным ходом это называлось бесчеловечная служба

Постепенно в моем сердце расцветало тщеславие от того, что я помогал о. Владимиру, был таким нужным. И со мной как необходимое вразумление случилось страшное падение, я увидел себя таким, каким был на самом деле. Что было бы со мной, если бы не молитвы о. Владимира, представить трудно. Таким ты мне и нужен не здоровые имеют нужду во враче, но больные (Мф. 9:12). Долго и очень медленно я выкарабкивался. Однажды, уже после смерти о. Владимира, я очутился в доме о. Виктора Шаповальникова. У него хранилась та самая чудотворная икона Божией Матери Умиление, перед которой скончался прп. Серафим. И Матерь Божия открыла передо мной милосердия двери. Постепенно я смог подняться. А в 1990 году Она дала мне возможность вернуться в Дивеево, чтобы там послужить Ей.

Снова в Дивееве


В марте 1990 года я получил письмо от Сони Булгаковой монахини Серафимы: Проснись, что спишь? Нам отдали Троицкий собор. Ты художник, ты должен помочь реставрировать прежний иконостас. Неужели у тебя хватит духу отказаться. Подруга твоей матери монахиня Серафима. Я понял, что это мать меня зовет в Дивеево.

Я проснулся и поехал.

В Париже моя троюродная сестра Наталья Хвостова основала Фонд помощи, на средства которого велись работы по восстановлению прежнего иконостаса Троицкого собора в Дивееве и сени над ракой преподобного. Жертвовали средства в этот фонд русские люди, живущие за границей.

Икону Божией Матери Умиление, главную Дивеевскую святыню, о. Виктор Шаповальников, у которого она хранилась много лет, передал Патриарху Алексию. И я написал Патриарху прошение, где, сообщив, что я родился в Дивееве, попросил благословения на создание простой ризы на эту икону, указав как образец ризу, в которой образ сфотографирован в книге Летопись Серафимо-Дивеевского монастыря. Патриарх ответил: Бог благословит это святое дело. Риза была сделана, я сам передал ее Патриарху, и мы вместе надели ее на икону. Так я выполнил наказ моей матери.

Из всех дивеевских сестер до перенесения мощей прп. Серафима дожила лишь матушка Ефросиния, в схиме Маргарита; вторая дивеевская сестра Сонечка Булгакова, монахиня Серафима, умерла за месяц до этого события, но до первой дивеевской службы она дожила. Помню, такая радость была, что я на службе поцеловал матушку Серафиму в макушку, а она на меня рассердилась: Как ты смеешь в алтаре целовать монахиню?

Они помнили меня с самого моего детства. Они остались единственными ниточками, связанными со старым Дивеевом. Помню, будучи там в последний раз, я подошел в храме к сидящей на стульчике матушке Маргарите, и она сказала мне, прощаясь: Помоги тебе Бог, Олешенька, помоги Бог!

В середине 80-х годов отец Александр, о котором я уже говорил, благословил меня писать обо всем, что я вспомню: Это нужно тем, кто будет после нас жить. Пишите! Я сначала отказывался, оправдываясь тем, что я не писатель, а художник, а потом стал писать.

Оглядываясь на свою жизнь, я вижу, что вся она сплошное чудо Божие, милость Божия, несмотря на тяжкие времена и тяжкие падения. Во всех превратностях моей жизни милосердия двери за чьи-то молитвы открывались предо мною

Записала Марина НЕФЕДОВА. Использованы фрагменты из книг А.П. АРЦЫБУШЕВА Дивеево и Саров память сердца и Горе имеим сердца.

Последние телепередачи

Вопросы и ответы

Есть ли смысл в чтении молитвы, если не понимаешь ее смысла?

Ответ:

— — Есть ли смысл в чтении молитвы, если не понимаю ее смысла? — В молитвах нужно доискиваться, докапываться до самой сути. Молитва имеет своим корнем.

Почему в нашей жизни столько скорбей и страданий? И какой в ней смысл?

Ответ:

— Горе и страдания присутствует в жизни людей, и многие пытаются их преодолеть в своей повседневной жизни. Все развитие человеческой цивилизации направлено на то, чтобы человек.

О духовном росте личности

Ответ:

— Ответственность за жизнь, за свою собственную жизнь, несет в первую очередь сам человек. Нам тяжело подниматься, нам тяжело расти, нам тяжело нравственно, интеллектуально, духовно, эстетически.

Автор: Арцыбушев А. П.

Сообщить

о поступлении

Вы не зарегистрированы. Поэтому авторизуйтесь или укажите E-mail адрес, на который хотите получить уведомление о поступлении товара в продажу.

Поиск по фамилии

Арцыбушев N

(18?) дв.герб внесен в Общий Гербовник ч.X, 51

Арцыбушев N Безсон

(1612) в 1612 помещ.-Белев-у.

Арцыбушев Александр Михайлович

(1867.11.27—1939.07.08 в Земуне,Югославия) из дворян Курской губ. В службе с 1886. Николаевское кавалерийское училище 1888. Пол-ковник лейб-гв. Драгунского полка. В Вооруженных силах Юга России с 1919. Эвакуирован. 1920.08.28 возвратился в Русскую Армию в Крьш (Севасто-поль) на корабле. В эмиграции в Югославии. Заместитель гла-вы. Ум. 1939.07.08 в Земуне (Югославия). Жена Софья Михайловна (ум. 1937.08.13 там же). [Волков С.В. Офицеры Росс.гв. М.,2002]

Арцыбушев Алексей Петрович

(1946) Художник, житель: Московская обл.,город Москва Арест: 1946.05.16 Осужд. ОСО НКВД СССР. Приговор: ИТЛ-6 [База данных Красноярского общества ]

Арцыбушев Безсон

(1612) Отд. выпись, по гр. боярина кн. Дм. Тим. Трубецкого и наказу белевского воеводы Федора Богдановича Воейкова, Фомы Клепикова Тимофею Рагинину, Калине и Безсону Арцыбушевым и Неустрою Астафьеву на жеребьи д.Щетинино в Тепловодской вол. в Погорельском ст. Белевск.у.

Арцыбушев Василий Петрович

(1857—1917.05.01) деятель российского революционного движения с 70-х гг. Член РСДРП с 1900 (большевик). Агент газеты. Член Восточного бюро ЦК партии. Участник революции 1905-1907 гг.

Алексей Арцыбушев в Библио-глобусе

Презентация книги Алексея Петровича Арцыбушева Милосердия двери состоится 5 мая в магазине Библио-глобус. Автор сам представит книгу.

Алексей Петрович Арцыбушев, потомок черногорского императора, авантюрист, художник, человек, никогда не терявший мужества, выживший благодаря этому в сталинских лагерях и ссылке. А.П. Арцыбушев родился в 1919 году в дворянской семье, его дед был министром юстиции Российской Империи. Сам Алексей Петрович стал свидетелем великих и трагических событий XX века: родился в эпоху гражданской войны, видел Великую Отечественную войну, в 1946 году был осужден на 6 лет лагерей.

В автобиографическом романе А.П. Арцыбушев рассказывает о том, с чем пришлось столкнуться ему и его семье, повествование доходит до 1956 г. Воспоминания узника ГУЛАГа – не только свидетельство страданий, в первую очередь, это свидетельство мужества и умения выживать. Книга была написана автором на одном дыхании и. легла в стол почти на полтора десятилетия.

Автобиографический роман А. П. Арцыбушева высоко оценили за рубежом: в 2009 году автор стал почетным академиком Европейской академии естественных наук (Секция культурологии), получив медаль Иоганна Вольфгана фон Гете за текст книги Милосердия двери и медаль Леонардо да Винчи за лагерные рисунки, включенные в произведение. В 2010 году Академия удостоила Алексея Петровича Ордена чести за литературное творчество.

Я родился в ясное, солнечное, осеннее утро. Вы спросите: почему? Да потому, что в самые мрачные, в самые безысходные дни и годы моей жизни, в самой её преисподней, я ощущал тот первый свет и тепло незримого солнца. Оно давало мне надежду, веру и радость.

А.П. Арцыбушев

Потомок благородных дворянских родов, корни которых уходят аж к Рюрику, крестник самого преподобного Серафима, любящий сын, хулиган, художник, лагерник, писатель, алтарник, авантюрист. Он молился и падал, любил и дрался, верил и никогда не предавал себя. В свои 95 он не оставил неполезные лагерные привычки, почти мальчишеский задор и чувство юмора.

Алиса Струкова, зам. гл редактора журнала Ролан, руководитель программ кинофестиваля Окно в Европу

Презентация книги Милосердия двери состоится 5 мая в 18.00 в магазине Библио-глобус (-1 уровень, зал презентаций).

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *